(рассказ, так же – киносценарий)
Нормальный человек – он как – ночью он пьёт, утром он спит. Вася же, напротив. Он почти не спит. Поэтому он ненормальный. Он думает.
“О чём? – о днях и ночах. Или же – ничего. Или же – о вещах. О вещах, а не о….” И, кстати, почти не пьёт. Поэтому он не человек. Просто ему надоело. Не спать, в смысле, и, тем более, не пить. А вообще.
1.
Надо.
Всякое утро у Васи начинается не с какоесегоднячисло, а с надоидтикБоре. Эта идея, столь необходимо и всеобще довлеющая над субстанцией Васиного бытия, неизбежностью и убивает. Идти, потому что хочется и идти, потому что не можешь не – в общем, вы поняли разницу.
Это как если бы из действительного тебя окунули в страдательный залог. Это как однажды взять и увидеть – но нет, не фатум. А фатализм (нечто вроде бешеного монгольфьера, богомерзко дудящего, с броуновским упорством катающегося, раздувающегося, кувыркающегося, ныряющегося, самовоспламеняющегося… одним словом, бесполезного и этим то превосходящего; … но чу! ты привязан к нему за ногу и ничего не можешь поделать, вот в чём соль). А потому чаша сия незавидна. Но чу! Увидав признаки фатализма в зеркале, Вася инерционно одевает сандалии. Греческие. Но чу! Далее следует апофеоз: он открывает дверь и идёт к Боре.
Зачем идти к Боре? О, если бы только Вася мог быстро и легко ответить, этой циничной сказки здесь не было. Дело в том, что Вася хотел, чтобы было по другому. А для этого надо было идти к Боре.
2.
Идти.
Полуалая метафора неба, серая метафора города, земляная метафора асфальта, плёночная метафора луж, акустическая метафора шага, жёлтозелёная метафора клёна. Вообще, метафора.
Листочки на лужах и под ногой – это эпитеты. Вася любил их. На самом деле, мера любви только сим и измерима, а не людьми. Потому что в людях любят глаголы. И редко – их самих.
- Каково это – быть лингвистом? – спросил Вася Борю, когда они почти не пили. А Боря вдруг сгорбился так, и сразу некрасиво постарел. Особо, ветхозаветно.
- Увы, – ответил Боря.
- Понятно, – ответил Вася.
Был тогда вечер, закат был, море. Боря живёт у моря, да. Птица барражировала над рыбой, рыба пикировала над дном. Дно никуда не спешило. И Боря тоже. Впервые Вася задумывается, что быть лингвистом – никак. Спрягать и спрягаться по правилам, ибо ты их знаешь, всё равно что делать это как угодно криво.
- Язык – садист, – говорил Боря по этому поводу.
Боря любил Бродского, водку русский стандарт, женский пол и трансцендентальное единство апперцепции. Но отвлечёмся! Грибной дождик во время солнца, акриловый парк, острооскольчатые переливы всевозможной воды. Гордо смотрящийся чёрный люк. Дети.
Дети подрастут, состарятся. Что будет дальше – не важно. Для Бори было важно, что дальше. Впрочем, и для Васи было. Но по-другому. Дети – тоже эпитеты, как лепестки, – думает он. Дети в этот момент не думают, а живут…
В этот момент карусель скрипит, скрипит скрипка и синица, скрипит сизая секретарша над ..эээ…, как стиральная машина, скрипит утюг. Скрепит счастливая слеза у кого-то где-то. Где, у кого?
Мироздание скрипит обобщённо, преодолевая предел меж В и Б. То есть, между Васей и Борей. Скрипит посредственно, сдержанно по-спартански, как физрук под турником – вяло. Так можно скрипеть только от необходимости.
Потому что время, – думает Вася, идя – это не метафора. А синекдоха.
3.
Боря.
Он взалкал только к превосходной степени, в чём и заключалась трагедия. Когда Вася выучился на патологоанатома, Боря выучился на плотника. Когда Вася завёл девушку, Боря завёл две. И дело не в соперничестве. Просто он хотел быть первым и правым и бравым, просто он не читал Дао Дэ Цзин, просто ему было скучно, в конце-то концов! Боря отвлекался. Боря был нервным. Его невроз тоже был нервным, если сравнить.
Дверь отворилась и Вася вошёл.
- Здравствуй, Боря.
- Здравствуй, Вася.
… они расставили фигуры раз в десятый, и когда Боря выпил “ферзя”, он торжественно и многозначительно крякнул. Стопроцентная капитуляция. Ко всему прочему, Боре чудилось, что он стратег, что он боевой генерал, что он…. Вася не выдержал.
- Боря. Я хочу чтобы было по другому.
Боря задумался. Вася повторил. Боря снова задумался. Потом он ещё раз задумался. И ещё много, много, много, много раз. Потому что так уже было. Изо дня в день. Потому что каждый проклятый день Вася шёл к Боре, чтобы было по другому. Каждый проклятый день Боря задумывался. Каждый… но нет. По правилам классической иронии – менялась только цифра. Веками на дворе стояли одни и те же сутки. Злые и голодные.
4.
Вася.
“Ведь вот мы с ним одно дело делаем. Одинаково безуспешно. Одного хотим по сути. А всё что-то не то. У меня. У Бори – не знаю. Ведь вот вроде всё есть. Крыша, в смысле над головой, есть. Неба нету. Впрочем, тоже есть. Над крышей. ” – думал Вася.
В сие время и пришёл Гоша. Гоша был третьим. Гоша был идеалист. Он любил фильм “Матрица”, боялся и боролся за чистоту внутреннего покоя, и, как ни прискорбно, был превосходный теоретик. Потом они смотрели на улицу, потом продлевали мгновение, и Боря, как обычно, держал речь.
- Господа гуса…офицеры. А почему мы делаем одно дело одинаково безуспешно? Почему мы вообще делаем? – спросил Боря.
- Я делаю дело, потому что это мой Выбор. – сказал Гоша.
- Я делаю дело, потому что это единственно достойный для меня путь. – сказал Боря.
- Я делаю дело, потому что не могу иначе. – сказал Вася.
Море шумело. Камыш шумел. Гладкая морщинка волны ласкала песочную цитадель. Её предложил Гоша, а построил Боря. Корабль вздулся над плоским горизонтом. Шумели мысли. Искрами где-то южнее высыпали созвездия. Шумела тишина. На остром конце пера завихрялись потоки воздуха. Было тихо. Шумел шум.
5.
Гоша.
Гоша хороший, потому что Гоша чистый. – думал Вася. Гоша – генератор идей. И баста. Ибо Гоша в теории. И он не существует.
Существую, но не здесь – думал Гоша, как бы в ответ.
Они пили чай. Нет, не из фужеров. Боря угощал их с напёрсточка, ибо кризис. Дело не шло, а нечто другое… – иными словами, плюрализм “не” семантике не поддаётся. Не – и довольно. Не-повезло. Не-надо. Не-избежность….
Потом они решали, что предпринять завтра. И решили, что завтра надо идти к Боре. Потому как все хотели, чтобы было по-другому.
6.
Дело.
Опосля делали дело. Дело не шло. Гоша думал безукоризненно, но не делал. Боря делал безукоризненно, но всё равно не. Это было самое обидное для Бори, которому всё весьма подвластно. Как оказалось, всё имело червоточинку в виде “кроме”. В самом сердце фундамента этого всего, отчего жутко.
Чем больше Боря старался, тем меньше дело шло.
- Это потому что ты слишком хочешь. И делаешь не дело, а желание. То есть делаешь для, а не просто. – сокрушался мудрый Гоша.
Боря пробовал не хотеть, но эффект стал ещё хуже. Вдвойне. А что делал Вася?
7.
Вася шёл. Просто шёл по новому маршруту в неизвестнокуда. Неизвестнокуда было тем красивей, чем неизвестней. Было кисло. Сумерки, переходящие в утро, как завтрак, переходящий в ужин – тянулись. Потому что один и тот же день ещё не закончился. Под ложечкой звенело…
Он вспоминал, как однажды и схожим образом встретил её. Она тоже куда-то шла. В то памятное событие было пасмурно. Ему слишком захотелось её общества, и поэтому, он, конечно не решался. Но так сложилось, что всё случилось само собой. В последствии, он настолько дорожил, что потерял. Но не ей, а связью. В смысле, дорожил. В итоге не её, а связь – в смысле, потерял.
- Разновидность глагола, – подшучивал над этим Боря. И был прав. Впрочем, в это самое время обе знакомые Бори узнали друг о друге, поэтому он тоже потерял.
8.
ябоюсьпотерятьябоюсьпотерятьябоюсьпотерятьябоюсьпотерять…….. – думал Вася. поэтому сутки никак не длятся. 9.
И дело не делается.
Бегали рельсы, бегали поля, бегало облако. Он далеко зашёл. И остановился. Струйки солнца на щеках, чад оранжеватой мякоти над травой, речка бурного ветерка, слёзы озёр. Несколько составов, покинутая станция. Сколько он шёл?
Заброшенный дом прямо у воды. Целый забор, но кусок бани. Поляна с ромашками, заливной луг. Кони нешахматной красоты. Колодец.
Здесь можно жить. Здесь нет мещанства, суеты, нет немоты, нет немоготы, нет указа, нет злаков, нет времени… и нет Бори.
- Брось, – отозвалось эхо, в виде ряби на воде, перелома в травинке, грохочущего далеко-далеко локомотива, – от Бори не скроешься.
- От себя не скроешься, – безмолвил Вася.
10.
Монгольфьер.
Всё повторилось следующего числа того же утра. Монгольфьер фатализма, видимо тоже болел нелепой судьбиною, ибо перекатывался по одной и той же траектории. Раньше Васе это в голову не приходило.
- И не обрыдло тебе плясать на одной полуноте…, – думал Вася, глядя в зеркало перед чисткой зубов.
- Обрыдло, – думал монгольфьер.
И они плясали. Греческие сандалии на ногах, колонна воздуха на голове. Казалось бы, вся атмосфера давит на голову. Тем более, что так оно и было.
11.
Мост.
Они снова собрались втроём. Снова и снова они собирались потрое и на троих. Боря торжественно крякал, Гоша мечтал. А Вася – почти ничего. – Дети, – говорил Боря – это рассвет.
Все соглашались. И тогда он продолжал. Глядя на вещь, первый вопрос ребёнка – кто это? И что он делает? Заметьте, делает, а не думает, хочет или пытается.
- А знаете, что я вспомнил?, – сказал Гоша.
- Что?, – спросили Боря и Вася.
И Гоша рассказал. Если идти 10002453 шага налево, потом корень из 7523 шагов направо, но всё равно налево, то можно выйти к мосту. Так называется место. Нечто, вроде горных цепей над морем. Через две горы проходит не очень большая и не очень глубокая трещина. Раньше там был мост, теперь его нет.
- Сколько метров ширина пропасти? – спросил Боря.
- Сколько метров её глубина? – спросил Вася.
- Ровно столько, чтобы усомниться. – сказал Гоша.
Боря задумался. Был почти вечер. Море молчало. Чайки молчали. Молчали еноты, роющиеся в мусорных баках, молчали балки и фонари, молчали даже рыбы. И это случилось.
- Я пойду, – сказал Вася.
- Уже уходишь?, – спросили Боря и Гоша.
- Да…
- Почему?
- Потому что это мой выбор. – сказал Вася, посмотрев на Гошу.
- Потому что это единственно достойный путь. – добавил он, посмотрев на Борю.
- Потому что я не могу иначе. И не хочу. И не буду.– сказал он на последок.
12.
И он ушёл. Неуклюже опрокинув стул, не допив чай, не доев пельмени. Встал и вышел. Просто так.
Солнца не было, ливень бежал по камню и по щеке. Не было машин, столбов, слякоти. Не было звёзд на небе, птицы в зените взгляда, не было космоса в ловушке телескопа, и вне – его тоже не было. Не было устриц в меню, стрелки в часах, чеки в гранате, оскомины во рту, тока в проводе. Ничего не было. Была улыбка.
Вася шёл. Потому что он не мог иначе. Потому что ему надоело. Потому что ему нечего терять. Монгольфьер фатализма закувыркался по-новому. И не сказать, что как-то ощутимо лучше. Но свежее и дальше. И невозвратнее. Ибо, чтобы всё было по-другому, – говорил себе Вася, – надо сделать одну вещь: ненадоидтикБоре.
13.
Всё.
Был день. Назовём его понедельником. Метафоры и эпитеты сплелись наконец в предложения. И Город засиял. Листья кружились, дети жили, время не смело вмешиваться в пространство и наоборот. Вася стал лингвистом, но остался Васей.
Был выбор. И он был лёгким. Остальное съел слон. Вася не спешил и не медлил.
Была девушка. Назовём её… Ээ…Нет! Лучше не назовём. Безадресность приятней. С ней Вася познакомился Бог знает где и Бог знает как. Сейчас расскажу. Впрочем, долго. В этот раз пошёл к ней, неожиданно, не вовремя, может немного некстати.
- Я тебя люблю. – сказал Вася.
Она не нашлась что ответить. Потом, конечно, ответила. Что было дальше и было ли – неизвестно. И уже не важно. Для Васи.
На дальнем рукаве Туманности Андромеды, Командор Аон выстраивал десять своих армад для межпланетного марша. Деревья обзавелись почками, что стало поводом для хохмы у местных полупьяных художников, поэтов и музыкантов. Снежный пёс лениво пережёвывал доставшуюся ему колбасу. Всё встало на свои места. И дело заделалось.
Впрочем, оставалось ещё кое что. Мост. Он действительно существовал.
Автор: larkindom
Оставить комментарий